Воссияй

Зима в этом году началась рано, но не неожиданно. Она наступала размеренно, с какой-то фатальной неизбежностью и уверенностью; бесформенные белые щупальца с каждым днем загребали под себя все больше и больше осенней грязи, жухлой травы и листьев.

Ей было не по себе, когда она смотрела на это снежное покрывало. Ведь еще вчера там, где была развезена грязь, там, где были скомканы последние обрывки жизни лета, уже сегодня покоилась эта самая безразличная млечность, такая чистая и такая бездушная. Тысячи крохотных лужиц, совсем недавно взиравших на небо с отчаянием и надеждой, ныне потянулись мутным стеклом. Они ослепли.

Она была еще очень молода, но ей уже не хотелось ничего менять в своей жизни. Называется ли это счастьем или смирением? Никто этого не знал, а сама она никогда не стремилась изливать душу кому бы то ни было. И этот зимний наряд, укрывший родной город, который другие называли украшением, снежно-белым платьем, она же представляла саваном. Саваном, который укутал в себя хладное тело прошедшей жизни, который навсегда отделил от нее ее устоявшийся быт, который безжалостно пророчил ей перемены, несмотря на безмолвный вопль ее души о том, что не надо, не надо ничего менять, пусть все будет так, так хорошо... Не надо!.. Но поздно.

Стало сложнее

Втянул, что было сил и ожег легкие морозным воздухом. Запрокинул голову, увидев яркий фонарь луны, плывущий в мутноватом мареве. Неспешно пошел к мусорке по скрипучему снегу.

Я погружался мыслями в свое детство, улетал на десяток лет назад, вспоминая, что тогда зима пахла точно так же — морозом, свежестью и таинственными мечтаниями. Еще мне вспомнился другой — теплый, чуть горьковатый запах свежевыглаженного белья — почему-то именно он ассоциировался у меня с домашним уютом, спокойствием и умиротворенностью.

Кто-то и его друзья

Скажи мне, кто твой друг, и я скажу тебе, кто ты.

Гениальную прозорливость этого суждения я начал осознавать лишь постфактум, когда вокруг меня сложился определенный контингент людей и взаимоотношений с ними.
Тебя создают те, кто тебя окружают. Твою личность формируют твои друзья и близкие, каждая черта твоего характера — это отражение чьего-то поведения, это отголосок чьей-то личности. Ты часть их, а они — часть тебя; вы создаете друг друга.

Человек, рассказывающий о недалекости своих друзей, любящий к месту и не к месту упомянуть какую-нибудь свершенную ими нелепость, сам виноват в том, что окружил себя подобными недотепами. Говоря о том, как имярек был пьян и груб, невежлив и похабен, вульгарен и развязен, и называя его после этого своим самым лучшим другом, человек дает понять, что совершенно не разбирается в людях, коль скоро позволил этому мерзавцу войти в круг своих приятелей.

Задумываясь о своих друзьях, я не могу припомнить ни единого случая, когда кто-то из них совершил бы что-то недостойное. Все они люди спокойные и вежливые, они всегда ведут себя сообразно ситуации. Мне не бывает стыдно за тех, кто меня окружает — не потому, что мне плевать на их поступки, а потому, что они не дают повода.

Бывало, я ошибался в людях — но от их дружбы я так или иначе избавлялся. Переставал навязывать им свою компанию, деликатно, но уверенно, избегал их общества с тем, чтобы окончательно перейти с ними в разряд «шапочных знакомых». Не то что бы я делал это сознательно, стремясь окружить себя лишь элитой интеллигентных интеллектуалов, нет — это происходило само, как-то совершенно естественно. Согласно своим внутренним, подсознательным убеждениям я переставал общаться с теми, кто был мне неприятен.
Мои друзья и близкие знакомые — люди хорошие. Значит ли это, что я тоже хороший человек?..

Но сегодня я ушел гулять на улицу один. Хотелось просто остаться наедине с собственными мыслями — и меня вполне это устраивало. Никого не звал, ни с кем не разговаривал, просто ходил с плеером в компании самого себя. Думал... о всяком и о разном, да и ни о чем существенном.

Это не единичный случай: все чаще и чаще меня устраивает мое одиночество. Быть может, я — никто?..

Один из вас

Отвлекшись на полминуты от книги, я поднял голову и утомленно уставился в пустоту. В электричке было шумно, люди разговаривали на повышенных тонах и я — увы! — совершенно случайно услышал фрагмент разговора какого-то парня у меня за спиной.

Ну, я ей, такой, короче, говорю <...> в аську мне стучится и говорит <...> группу вконтакте создал)) <...> она мне, короче, такая))) <...> и в аське, ты, типа, мне <...>

Неожиданная и необъяснимая волна ужаса хлестнула меня по душе, отступив так же мгновенно. В какой-то краткий миг мне было невероятно, чудовищно страшно и омерзительно, а затем все прошло.

Нас принято называть «молодыми людьми», хотя более правдиво звучало бы «молодыми человеками». Иные называют нас «современной молодежью», неизменно вкладывая в это словосочетание какое-то пренебрежение, снисходящее с высоты нажитого опыта.

Так или иначе, мы — те, кто через несколько лет станет хозяевами этого мира, основной производящей и созидающей силой общества. Нас учили и готовили к этому, из нас воспитали полноценных людей, и вот мы, наконец, уже здесь. Зенит нашей жизни уже близок, близок час апогея нашего существования. Пройдет, быть может, пять лет, и мы станем во главе этого общества на четверть века.

Неужели и я... Неужели я тоже один из них? Один из этих молодых человеков, бездушного, безликого, безмозглого быдла, ублюдков, словно сошедших с конвейера серийного производства, выштампованных полыми, как выеденное яйцо? Картонные маски, с зияющей безмолвной пустотой на месте глазниц, пустотой, гипнотизирующей своей нейтральностью? Они не хорошие и не плохие, они не умные и даже не глупые — они просто пустые, одинаковые, никакие.

Словно бесцветные кубики, они идеально складываются друг с другом в «пирамиду общества», без труда находя точки соприкосновения. И если случилось так, что один кубик вдруг выпал из пирамиды — на его место встает другой, и ни один из его соседей не замечает подмены, потому как геометрические фигуры вообще не склонны думать и замечать.

«И вот что же? Я — такой же?!» Жгучая обида и стыд наполнили мое существо на мгновение. За что?! В чем моя вина, если мое лицо точно так же стирается неведомой дланью, заменяясь на приветливую, располагающую, но абсолютно пустую улыбку?

Что такое ужасное я совершил, если я тоже — никто?! Пусть лучше я останусь фиолетовым додэкаэдром в этом царстве прозрачных кирпичей — но буду собой! Это мало, это практически ноль — но это лучше, чем вообще ничего.

...Секунду спустя наваждение исчесзло, оставив после себя неприятный привкус максимализма и излишней патетики. Как пафосно, как самоуверенно считать себя мессией в царстве слепцов!

«Не думай, что ты умнее всех, — сказал я себе. — Будь собой — а каждый из них будет собой. Ты не лучше и не хуже — ты просто другой, как и каждый из них. Каждый из вас. Jedem das Seine».

И все же то ужасное, слепящее своей неотвратимостью, мгновение, впечаталось в мою память надолго.